Когда восходит луна, в городе начинается стрельба. Я не могу писать под звуки канонады, и прячу тетрадь под подушку. Я надеваю наушники и беру на колени гитару. Она тяжела как пулемет - в ней много электроники и механики. Ее зовут "Old John's Magic Guitar". Включаю на пульте зеленые и красные огоньки. Мы отправляемся в ревербераторный космос, до краев наполненный вечным эхом. Легкое прикосновение к струне порождает мощную нарастающую волну, уплывающую в бесконечность. Потом я разобью эту волну на отдельные, менее мощные вибрации, и музыка, обретя человеческую форму, материализуется. В дрожащей безмолвной тьме зарождается световая буря. Я - капитан этой бури, маленький священнослужитель церкви грозовых разрядов, мальчик, дергающий за веревочку, привязанную к языку чудовищного колокола. Колокол начинает звучать. В одну из таких ночей я испытал впервые осознанно религиозное ощущение. Это была смерть рок-музыканта, и рождение духа, понявшего, кто им руководит. С тех пор все потеряло былое значение. Я соприкоснулся с Реальностью. И мне стало очень покойно на душе. И все труднее стало быть с людьми, принимать участие в общественных мероприятиях - все оказалось теперь лишенным видимости смысла. Потом это прошло, после полета со Светящейся Женщиной в место моей будущей дислокации. Она, вопреки моему желанию, вернула меня обратно, в мой земной дом, сказав, что я не исполнил до конца долг земной жизни. Мотивы ее явления мне в ночной полудреме между двумя стихами остались неясны. Я могу только рассчитывать на то, что это была необходимая "корректировка курса", произведенная свыше. Каждый человек, вплотную соприкоснувшийся с Реальностью, обязательно подвергается подобному вмешательству в пошлое течение его телесной жизни - в виде снов, видений и т.д. То, что произошло со мной в одну из июньских ночей в Душанбе, не было сном - это достоверный факт, императив, который невозможно преодолеть и опровергнуть. Знаю, и точка. Косвенное подтверждение реальности пережитого - вектор судьбы моей и, без сомнения, всей Проявленной Вселенной, круто переменился в данной точке времени. Это произошло в момент смены двух регулярных эпох - Эру Рыб сменила Эра Водолея. (Уточненная дата смены глобальных эпох - 21 марта 2003 г.)

Кэптен Марвел следит за полётом волны
Он - капитан, удалённый от моря
С кокардой помятой от длительной пьянки и горя
Он мочится в лужу тряся отраженье луны

Ошибки юности.

Ошибки статуи подножье усыпают - грызёт крейцмейсель каменную плодь. И профессура молча наблюдает движенье пальцев Ихних Благородь. Титана буй сулит вдове грядущей космогоничность будущих утех. Любить на паперти, любить везде - не грех. Грех - не любить.

Нечисты наши с Зигом Ницше твари родник Земли запортили своим смарагдовым и мускусным дыханьем воронежских хорьков и нильских кокодрилов. Вот, я смеюсь, а друг мой грустно кинулся под лошадь, поскольку мудер был - лишь дуракам улыбка, льстя, советует чуть-чуть еще пожить, пожать поесть, пожать подефекалить, погоревать в дебильном ступорку на тему собственной тщеты, помастурбировать в открытку ДнепроГЭСа, пожав невежество в вопросах мегаватт, и, исчерпав до мертвоты синюшно-кислый Nothing свой, бесплодный и - классически лошадошного типа. Утешь, утешь меня, Танюшка-раскладушка, в брезентовых объятиях твоих!

Здесь, в этом интересном месте драматургического действа аммиак разрушил печень совести поэта. Бутыли сдав и пиво воплотив, приятно петь - но так, чтобы никто не слышал. О, метранпаж, о, жапнартем, ответь, зависим ли тираж от актуальностности тем?

Сидит в холодненькой Российке, в июне, вечером студеным, после грозы - все небо в полосах от уходящих туч, и вялые цвета закатные на горизонте. В ушах - наушники. John слушает "Над Всей Испанией Безоблачное Небо", альбом, где он молчит, и где поет Кит Кайд свои энергограммы.

John пьян слегка, и кошка ностальгии когтями расцарапывает лоб. John вспоминает времена, когда все были вместе, и между ними не было предательства, Войны, приятелей и женщин, афганских ветров и камней, ничтожных трезвых взрослых планов, и драк, и расстояний, что разделили нынче всех, чьей церковью была Z.А.. На многое уже плевать, не жалко мертвых истин, любовей, абортированных смело иль трусливо. Жаль только, что теперь друзья стоят на разных сценах. И Кайту, верно, тоже очень жаль. Друзья соррируют, не ссорясь.

Твой дом был удален от набережной. И от привычки обходить неубранные трупы стороной ты не испытывал потери аппетита. Тем паче, что еда вдруг стала главным смыслом жизни, ведь город был в блокаде. И все мечтали вырваться из пут, и чудом здесь считалось за куш солидный попасть в военный самолет, что раз в неделю улетал на Север.

Шел третий год Войны. И в быте горожан чудесным образом переплелись реалии военной и подмены мирной жизни. У каждого из вас была возможность взять автомат, и выбрать себе фронт, ведь, благо, фронт был всюду. И часть твоих друзей пошла работать на Войну: там хорошо платили - солдат не голодал. А кто-то - торговать пошел на рынок - крутить десятки раз по кругу, навинчивая цены, один и тот же, из-за переизбытка почти неубывающий товар - спиртное, анашу и сигареты. Все ваши девушки, все ваши вертихвостки, студентки филологии, художницы и музыкантши вдруг превратились в счастливых от наличия сухпая и преданных невольно солдатско-офицерских жен. Любовь земная - алчущий желудок. Скудна нетрансцендентная любовь. Будь проклята она.

...Ты ж, с небольшим количеством друзей мыслительно-раздумчивого склада, себе в удел избрал уединенье. И - в честной нищете, порою отвлекаясь в интересах пищеварения на поденную работу, и горделиво отвергая все предложения встать в строй иль за прилавок (неисправим антилигент-брахман!), гигантски увеличенный досуг свой всецело посвящал процессу творчества и сердцу милому общенью (не все валькирии, что просто удивительно, друзья, продали честь свою за килограмм тушенки! - помимо этих женолюбных слов я не могу представить прочих аргументов, поверьте ж на слово столь много испытавшему поэту! Подайте милостыню вашего доверья!)

Все знали, что безмысленна Война, и главным поводом ее служили деньги (хотя, и Мальтус здесь был также прав!). И каждый поступал по мере совести. Вот правда вам. Хотя, кому она нужна? Из двух возможностей - участвовать или смотреть, - ты выбрал третью - быть в стороне от всех событий мира, бежать, бежать, как некогда Керенский в США, линять в иное время и пространство, точнее, быть над тем и над другим. Вот, скажем, Лорка - для чего убит? Не много кайфа в смерти для поэта. Поэт не для того придуман, чтоб лазить по помойкам мира. Поэт не для того ль придуман, чтоб лазить по помойкам мира.

Наташа приходит к John'у каждый Божий день. Она секретарша в офисе коммерческой газеты на первом этаже. Странная птичка, залетевшая в Душанбе из фантастически далекой Перми. Ей безумно нравится Средняя Азия, живя здесь, она чувствует себя счастливой, и, похоже, Война ее совершенно не беспокоит.

Каждый день, часов в одиннадцать, она отпрашивается на полчаса у шефа, и едет в лифте на седьмой этаж, в редакцию коммунистической газеты, где работает John. Она всегда носит мини и выглядит вызывающе сексуальной. Губы ее влажны, а зрачки синих лисьих глаз при взгляде на John'а неимоверно расширяются, отчего глаза кажутся черными. Прошлый ее кавалер Коля Сапожников говорит John'у, что у нее ноги, перед которыми трудно устоять, жаль только, что она не имеет привычки их брить, волосы на ногах не украшают женщину, другой, помимо этого, ее косметический дефект - это желтоватые зубы, да еще слишком большой живот, хотя в Индии это считается достоинством женщины, Коля из пьяной симпатии к другу решил "подогнать" ему эту "герлу", но John теперь слишком занят, он недавно женился, и утех ему хватает дома, кроме того, он "болен" новым альбомом, тексты и музыка "собраны", но студию на две недели арендовал богатый афганский певец, песни просятся наружу, очень тяготит газетная тупая работа в секретариате - верстка, макеты, лучше просто писать, но с журналистскими вакансиями трудно - сокращение штатов, Наташе интересно и просто так поболтать, хотя у женщин ничего не бывает просто так, но на вкусные пирожки для John'a она не скупится, жаль не встретились чуть раньше, вероятно, она любовница редактора, а может быть и нет, кто знает, но ведь свято место не пустует, дружба больше чем любовь, Коля скрытно страдает от разлуки, ей просто надоели его запои, он уже конченный в свои двадцать три года, но Коля добрый и ласковый, все они живут в чудесном городе, и поэтому добры и ласковы друг с другом, и Коля, и Наташа, и John. Жена John'a меркантильна, зла и ревнива, зачем он женился? Ведь всем было так хорошо, они бы втроем любили друг друга. Но John в пылу процесса всеобщего разрушения уже нацелил юного кобелька Бобку: "У нас в редакции есть одна симпотная герла. Занялся бы ты ею, Чикатилушка!.."

И вивисекторы в хитиновых халатах сменили вскоре безбожные ухмылки палачей на грусть бессильных пациентов - однажды темной-темной ночью, по поводу разрушенного воздержаньем сердца, мы с другом Стариной Хоттабычем впрыснули в банку патентованного яду, и убийц постигло возмездие. Мы взяли на себя тараканьи грехи, не посчитав необходимым задать самим себе шекспировский вопрос: когда ж и нам судьба предложит яд?

Призрачны построения.

Призрачны настроения.

И приходишь к выводу, что плаванье без руля и ветрил не может закончиться удачно. Ведь нет ему конца. И нагромождения иероглифов, каковыми казалась вся жизнь, в один прекрасный момент вдруг становятся понятными до самой малой точки. И восклицаешь - Господи! Так вот к чему ты вел меня сквозь гущу текстов и тестов, которые я исполнил так безграмотно и плохо. И я улыбаюсь с утра всем замороченным людям, и в груди с трудом удерживаю восторженные лётческие кличи и эксцентрические запевки, поскольку теперь-то я точно знаю, что Ты - со мною. И мысленно улыбаюсь всем друзьям и даже врагам, если таковые имеются.

Но молчок, молчок об этом! - правилен принцип - не показывать песню, пока она не придумана от первой буквы до последнего звука.

Да и что песня в сравнении с:

- сотнями тарелок Алиного супа, который спас мне жизнь, и веселые глазки коего переливаются миллионами бликов в каждой звучащей явно или тайно мелодии.

- энтузиазмом Папы Мишки, с коим он стругал вечный инструмент «Old John's Magic Guitar» и крепкой десницею распределял тяжкие вериги нот по занозистым полкам нотного стана.

- нейродермитно-поэтической депрухой Старины Хоттабыча, в тенетах которой он сливал свои уста с вагиной флейты деревянной (подарок John`у от душанбинского музыканта Энрико Ф. по кличке Америка, который, говорят, в натуре, в Штаты схипнул), заунывно певшей дребезжащим басом бесконечную гобийскую фугу.

- с ангельским досугом м-ра Кайта, черкавшего грифельком свои экстренные послания на листочке, лежащем на деке «музимки».

- с моею Вечной Королевой, любовью странной и неиссякающей, мечущейся из крайности в крайность, единственной, оставшейся мне в земной долине (пишу сие с трепетом душевным) и проч., и проч.

Спаси вас всех Господь! Аминь.

Разбитый грузовик с грохотом мчался по Гороховой. Скорость была приличная. В просторной кабине ЗИЛа ехали два писателя.

- Знаешь, Федор, в чем наша с тобой беда? - задумчиво сказал Лев Николаевич, - мне кажется, в том, что мы не тусуемся с молодежью.

Федор Михайлович, смертельно бледный от вчерашнего перепоя, хмуро глядел на дорогу, обжатую выступающими задницами иномарок. Разговаривать ему не хотелось.

- Да, именно в этом причина, - не очень уверенно подтвердил свои слова Лев Николаевич, и посмотрел на шофера.

Водитель (это был я) резко остановил машину перед мостом через канал Грибоедова.

- Сколько я Вам должен? - спросил Толстой, доставая облезлый бумажник.

- Смотри сам, командир, - равнодушно ответил шофер, и принялся протирать лобовое стекло грязной тряпкой.

Лев Николаевич едва помедлил, перебирая ворох мятых ассигнаций, и, наконец, протянул несколько водителю. Тот бросил их в "бардачок", не считая.

- Спасибо Вам, - сказал Толстой, с трудом спускаясь из высокой кабины на асфальт. Вылезший ранее Достоевский меланхолично наблюдал за грязными утками в канале.

- Удивительна природа, - сказал Федор Михайлович, разминая трясущимися пальцами папироску, - во всем-то она находит смысл, коего лишена, как мне видится, наша жизнь, по крайней мере, жизнь духовная...

Лев Николаевич, безрадостно ухмыльнувшись заросшим грязными волосами ртом, сказал со вздохом:

- Чего это ты, Михалыч, с утра философские разговоры затеял? Видно, и впрямь тяжко тебе. Пойдем, подлечимся.

Федор Михайлович с трудом прикурил папиросу и бросил спичку в черную воду.

- От былого Петербурга остались только камни да эти вот утки, - сказал он вяло. - ...Да еще мы с тобой, Лева.

- Ну, не будем об этом, - Лев Николаевич взял Достоевского под локоть, - пойдем, Федя, выпьем финского пива, веселее станет.

- Опять нас заберут, - обреченно заметил романист с глазами эпилептика.

- Да ну и х.. с ними, - успокоил друга белобородый старец. - Ментов бояться - в Питере не жить. Авось, нонеча отвянут - чего им с нас, бомжей вонючих, взять?

Они отошли от каменных перил и углубились в подворотню с низким сводом, ведущую неведомо куда.