Жаркий по-летнему октябрь, первые его дни. Пикник в Варзобском ущелье возле какой-то Кондары, что ли. Разумеется, ночь у костра с гитарой. В этих горах звучит до сих пор эхо голоса Юлия Визбора, который признавался, что забыл здесь свое сердце. Глаза ее долу задумчиво, потому не блестят в них скачущие отсверки деловито жужжащего пламени. Загорелые тонкие руки (как хотелось бы заключить их запястья в серебряно-алмазные оковы!) обняли колени. На одной из коленок - трогательная полоска сажи: не меньшая драгоценность, чем циклопическая диадема Млечного Пути прямо над тающими вверху ветвями синевато-зеленого пламени. Агни лакомится сухими лапами кипариса. Спеши налюбоваться ею сквозь завесу пламени, вдыхая терпкие дымные ароматы, поторопись вдоволь намучиться этим непреодолимым расстоянием в четыре шага, разделяющим вас. Прежде чем ты предашь кому-то из друзей гитару, поющую нежно и ревниво, почти плачущую от необъяснимой тоски по ней. Тоски от бессилия стариковского воскресить на бумаге ту ночь, как две звезды похожую на все вспоминаемые ночи. В горах. Это был не отдых от чего-либо. Все прочее было отдыхом от жизни. Слова ради слов, слова для увеселительных бесед, слова для эстетических песен испарились в тот миг, когда, заслышав тон небесный, ты, перепрыгнув пламя, достиг ее. Молча, и мимо ставших вдруг неодушевленными лиц друзей и подруг, напролом через чью-то необязывающую шутливую песенку-безделушку - к ней. Сев рядом, увидеть теперь бесенят пламени в черных от ночи глазах, в которых нет и следа дневных топазов. Прикоснуться, touch, touch me, задохнувшись от взаимности прикосновения, touch, touch me too - к плечу плечом, к руке рукой. Найти губами мякоть солоноватых губ, утягивающую воронку первобытных ощущений, вкус языка - древесный древний уголь, основа жизни, почувствовать стремительный ответ, электрический контакт, торжественное заключенье бессловесного, телепатического договора - уйти тотчас во тьму, не размыкая уст и рук не расплетая. За каждым камнем плачущий Шекспир. И там, в бездонной, теплой, терпко-сладкой тьме, в безвидности и пустынности первозданной, вы пропадаете из времени-пространства в Страну Чудес, в немое Зазеркалье...

...И, в Вечности пробыв, и испытав безмерные века Единения в Боге, вдруг с удивлением полупроснувшись, заботливо друг друга укрывая... Вас разбудила утренняя свежесть. И нет, не грустно оттого, что Вечность оборвалась, и что она была лишь сном. Шекспир под видом горного козла, с тропы высокой осыпает камни копытцем шаловливым. С ним рядом смотрит с гордостью коза. Как хорошо, что в этом старом мире теперь вы вместе. Тебе уже становится нестрашно, что ты смешон и слаб, когда пытаешься писать об этом. Вокруг, как это здесь заведено - моря из слез и крови, но неопаско больше ничего - все демоны бессильны перед вами. Вы поняли друг друга. И вам плевать на игры чьи-то - вы исто веруете, что ваш Алмаз пребудет вечно с вами.

И скоро Солнце встанет из-за гор. А вы не спите, вам жаль терять минуты на бесцельное забвенье. Обнявшись нежно на царском ложе из пурпуровой листвы под деревьями запущенного горнего сада. Отсюда виден ближний склон крутой горы - он виден через частый шорох листопада - там ходят овцы с козами, размерами с букашек. До вас доносит ветерок-дитя и аппетитный запах свежего костра, и аромат заваренного кофе. Из-за деревьев полуголых вам слышен звон зовущий котелка и стоны утренней, простуженной, тобой обиженной гитары. Хруст листьев павших приближающийся - там кто-то отошел подальше от стойбища линялых палаток. Упругий звук задумчивой струи, и голос хриплый Старины Хоттабыча, глас первосвященника мира, в который вы из космоса вернулись:

- Эй, голубки, кончайте трахаться, идемте жрать...

И вы смеетесь весело над любезным тоном сказанной грубостью, смеетесь громко, глаза в глаза, друг другу, и понимаете, что завтрак вам заведомо не светит, смех в поцелуе утопив... Не знаете, что делать дальше, и повторить пытаетесь себя.

Вам это вскоре надоест.

Читать моего друга Амвросия пронзительно скучно. Начать с того, что он выкинул из себя все человеческое, и оставил аскетическое, монашеское. Осталось от Амвросия совсем немного. И это немногое - скучно.

Вот и я, заставив читателя (а он, в моем представлении - существо в ранге никак не ниже Третьего Ангела) пробраться сквозь 83 уровня скучной игры, мучительствую сам в себе, яростно шевеля в носке тесного пилотского ботинка большим пальцем левой ноги, уснащенным давно не стриженным, мощным, как у бронтозавра, слюдяным, надтреснутым от многочисленных ударов сутьбы, ногтем. Пишу песни. Всегда пишу песни много, очень уже много-премного, многонько лет. И уже начинаю погоревывать от одиночества, что само по себе знак недобрый.

Когда-то жизнь была составлена из добрых только знаков - они мельтешили словно полосы на взлете. Почти не замечал, взлетая ежедневно. Теперь на горизонте видны лишь миражи - к которому лететь? На небе нет разметки.

Я выбросил из самолета все, что только мог - теперь вокруг пустынно, как у Толстого в мезонине, где он писал "Войну и мир". Не удалось мне выбросить последнюю мешающую вещь - себя.

Ильич любил швейцарские оргазмы. Он молод был, и был совсем неглуп. В нем соки пели гимны протоплазмы. Он зарывался носом в складки терпких губ. Увы, речь не о нем теперь ведут писателишки-вольтерьянцы. А жалко. Экие засранцы.

Я достаю бутыль без надписи "Коньяк". Она пуста, к тому же. И вовсе даже это не бутыль - так, чисто умозрительный пример славяно-тюркской версии мужской мечты о потрясающем устои государств амбре любимого похотника... Мужчина истинный - не тот, кто больше своих желаний ли?

О, простовато пьян, и грустновато весел, зарывшись носом в складки терпких книг. Слов электрическое поле не позволяет нам упасть - мы любим, думаем словами - не в этом ли предбурно грустная, убогая сутьба, чье отраженье - в языке, что щедрый пепел давно остывшего кострища. Зола.

Но полно ж! Позабыл милиций горя отделенья, неведомые там, на забытом дне подоблачных глубин, ввиду начала слюноотделенья, итак, созрели злаки предпосылок для песнопенья, винопитья и чистописанья. Чистолобзанья. Долой черновики! Жить набело и быть в любви Эйнштейном!

Друзья мои, смешные поросенки, из замши пятачки и пуговки-глаза! Для вас сегодня друг ваш Старый Джон споет панкромантическую песнь об одиночестве небеснаго пилота, хотя, как можно верить в то, что мы хотя бы миг бываем одиноки?

Орлы и решки есть у всех людей и нелюдей, у чувств, у слов и целых предложений.

Вдали-Дали, где над равниной облаков колеблется (Набоков выразился б "мреет") мираж клуднамбернайнов, должно быть , там Арал иль Неарал. Вернее, нечто среднее меж ними. Летим на глубине семь тысяч метров. Колени и панель, пол, рукоять штурвала покрыты снегом пепла - извечным экскрементом литературно-философского процесса.

От резкого звонка (трещит сук-кейс воспоминаний) я просыпаюсь из приземной яви в полетно-эркерную явь - то был звонок по бортовому чайнику - в нем закипела окись водорода.

Лечу, лечу один по небу, собой являя как бы ангельского эпигона то ль бэтмэна, то ль Ницше; но нет, скорей, прекрасный я узбек, монгол великолепный, что, возбужден перстами молодыми розовогрудой Эос, на ранней зорьке семенем своим прогоркло-терпким, фортепьяно, кропит, подлец, колхоза площадя; беспечный гений, безразличный к результатам сева, почти как Новгородцев Сева.

Мой юный седовластный друг, убереги тебя Господь читать и верить мне буквально не верь не счастлив я в той мере в кой мог бы счастлив быть и ты бы коль не спокинул тины моря под чешуей беспечной рыбы. Тому причины? Я не знаю их, но только мыслится что аз иной планеты фрукт автономный или даже овощ; скорее, овощ - слишком горек скус моих пережеваний линцемерных: я выхухоль лесной, подвешенный на стремя дельтаплана.

Никто еще не видел слез моих и я не знаю почему мне скучно когда несчастья постигают ближайших мне людей. В похоронах надуманна печаль. Я вижу смерть, но думаю о том, каким хорошим было ныне утро, и, хлюпая влагалищем своим, плебей телес желудок сообщает, что поминальное меню свидетельствует о хорошем тоне стряпухи, и что этот день незряшный, коль повод в нем сокрыт... Стою у гроба с фейсом постным, являя образец для подражанья по-дилетантски скуксенной вдове, и мысленно курю цигарки и на часы залупные гляжу евгеньонегишкой ничтожным. "Только северные песни" - весь наш быт и весь уют. "Только северные песни" нас когда-нибудь убьют? Only Northern Songs? Only Northern Songs?..

Мой друг Леонардо да Винчи на старости лет впервые увидев, как выглядит йух, потрясен был виденьем и разочарован, поскольку всегда сызмальства считал, что йух должен выглядеть наиболее благопристойно. Должно быть, вкус дизайнера подвел его впервые. "И этой штукой делают детей?" - воскликнул академик удрученный, и наземь мертвый пал. И закатился синий глаз-алмаз, и штангенциркуль выскользнул из пальцев. В тот день он умер.

Прошло одиннадцать минут. Наш Л да В воскрес. И снова сел в литые кресла, расправив аккуратно морщинистые чресла. "Как некрасиво ЭТО", - сказал он странные бессвязные слова, и колокольчик протянул лакею, вскричав с шекспировским прононсом:

"С меня довольно ЭТОГО! Велите несть вино. Но лучше - молока со сливками!"

И принесли вино. Он знал, что яд в вине, но все же выпил часть, остатками умыв лицо и грудь с гусиной кожей. И, как всегда, не умер - яд, спешно брошенный, не возымел успеха - он не успел войти в состав вина.

ЛВ был мудр не по годам, и нравы Ренессанса знал. Но смерть, увы, нашла себе героя - за письменным столом он опочил, уран обогащая и открывая новый изотоп, не зная, как все гении, чем, собственно, он занят. И, слава Богу, не успел беззлобный узколобый гений милитаристам в клобуках и рясах дать в руки нуклеарный аргумент. Ведь мы тогда бы с вами не сидели теперь на куче благодатного навоза, среди счастливого колхоза, на берегу бурливого Явроза.

Однажды летом John'у окончательно обрыдла тихая паразитическая жизнь в доме родителей, и он решил отправиться на родину своего тела. Гнетущая атмосфера обитания в чужеродном месте вот уже несколько лет была подавляющей темой жизни тридцатидвухлетнего подростка.

Первым делом он раскрыл "Атлас автомобильных дорог СССР" и, как всякий уважающий себя пилот, стал прикидывать маршрут движения. При выборе маршрута John руководствовался фантазиями, собственным умозрительным опытом а также сведениями, почерпнутыми из Большой Советской Энциклопедии (статьи: Каспийское Море, Каспийский Тюлень, Кара-Богаз-Гол, Судно, Туркменская СCP).

Из всех возможных John выбрал кратчайший наземный путь. Это был путь, по которому ему предстояло впервые отправиться. Вот он: Пенза - Саратов - Камышин - Волгоград - Астрахань (по автотрассе). Затем предполагалось морское путешествие из Астрахани в Красноводск (132,85714 го-рутам (древнеиндийская мера длины: расстояние, равное расстоянию слышимости мычания коровы (приблизительно 7 километров - прим.ред.). Затем по этапам: Красноводск - Ашхабад - Мары - Чарджоу - Бухара - Навои - Самарканд - Пенджикент - Айни - (через перевал Анзоб) - Варзоб - Душанбе. Общая протяженность пути составила 548,42857 го-рутам.

Для столь серьезного путешествия необходима соответствующая подготовка и экипировка. John извлек из нафталиновой Леты старый рюкзак, хранивший дух кухистанских пикников, кожаные ботинки со стажем службы в стройбате, шило (подарок Ромы Зотова, который тот не успел забрать обратно), и Новый Завет (подарок сестры Оксаны Новосибирской). Эти предметы обихода John решил взять в дорогу. Таким образом вся подготовка к экспедиции заняла всего лишь целый вечер и часть ночи, проведенной в думах об эстетическом наслаждении и непредвиденных трудностях, которые составляют сущность любой одиссеи.

Вечный камень преткновения - деньги. Их y John'a никогда не бывало. И, если по суше еще можно было перемещаться своими силами, о морском путешествии следовало бы забыть. Перспектива же похода вдоль восточного берега Каспия (как говорят, места там гиблые) не радовала путешественника.

И John ходил по комнате с сигаретой в руке в страшном волнении, и вглядывался напряженно в ночную тьму, утыканную многочисленными огнями Пензаса и мучительно размышлял о своем захватывающем дух вояже. Так John путешествовал из Пензаса в Душанбе.

"А начальнику хора скажи: исполнять на струнных, в сопровождении тамбуринов, тимпанов и флейт. А еще скажи: [пусть дадут] музыкантам по кувшину неразбавленного вина и по шекелю собачьего мыла, для дня субботы, но не прежде чем споют и сыграют. Первым же музыкантам дай вдвое противу вторых, вина, мыла, женщин и сигарет их дай им. И чтобы пели не чрезвычайно громко, дабы не лишить светильников жизни огня их.

А пожарному скажи: [пусть ждет] наготове с большою амфорою виноградного уксуса, нетленною плащаницею, а также неопалимой купиною для борьбы с огнем и мечем.

И [пусть] не уповают сыны Израилевы на милость Господню, [не будучи сами] милостивы. И за грехи свои [пусть сами] ответят. Аминь".

Пилот когда-то не был одинок. Ангар его всегда был полон чашей. Всегда тут были молоко коровье, кисель, горох и греческая каша. А за столом - друзья, подпружки, бутылки и пивные кружки.

Пилот пел рок-н-ролл, и пело эхо в чреве древней сорокаведерной ванны по имени "Наташа". И песенки его всегда сопровождал ненужный хор.

Медленно сползающее с медовокожего бедра дуры Эос облачное одеяло приближает миражный клуднамбернайн. Близок, несомненно близок Арал. Вы с Аралом близки друг другу. Ваши бассейны бессточны.

Разрушение нами самими нашего собственного образа, созданного воображением друзей, воспринимается ими (друзьями) как предательство. По всем диалектическим канонам, истинная дружба как раз только и начинается после предательства. Но лучше не делать никаких ставок на своих друзей. Мудрее - прощать любые слабости. Ведь человек по природе своей склонен к лжи и предательству.